Художник тоже был здесь

Режиссёры тоже любят появляться в собственных фильмах. Альфред Хичкок проделывал это с завидным постоянством, а Квентин Тарантино порой не ограничивался несколькими секундами: в «Бешеных псах» и «Криминальном чтиве» у него вполне заметные роли. Но художники освоили этот приём задолго до появления кинематографа. Они вписывали себя в толпу, усаживались среди гуляк, брали в руки кисть прямо внутри собственной картины. А иногда оставляли настолько крошечный автопортрет, что разглядеть его непросто.

На «Портрете четы Арнольфини» у Яна ван Эйка столько деталей, что внимание легко смещается. Зелёное платье с таким количеством ткани, что им можно было бы занавесить небольшую комнату. Собака. Апельсины. Люстра. Кровать. Мужчина в огромной тёмной шляпе. И маленькое выпуклое зеркало ровно посередине стены. В зеркале отражаются не только спины мужчины и женщины. В дверном проёме видны ещё две крошечные фигуры — люди, которых с нашей стороны комнаты нет. Один из них, возможно, сам Ян ван Эйк. А прямо над зеркалом художник оставил надпись: Johannes de Eyck fuit hic. 1434. То есть: «Ян ван Эйк был здесь. 1434». Не скромная подпись в углу, а «я был здесь».

О том, кто именно стоит в дверном проёме, исследователи спорят до сих пор. Возможно, ван Эйк действительно изобразил самого себя, но доказать это окончательно нельзя. Зато надпись совершенно настоящая. В 1434 году ван Эйк уже нашёл способ оставить на стене своё «Ваня был здесь». Только сделал это по-своему.

Через двести лет Рембрандт выбирает совсем другую стратегию. На картине «Рембрандт и Саския в притче о блудном сыне» художник изобразил себя в роскошном костюме, шляпе с пером и с поднятым бокалом в руке. На его коленях — жена Саския. Перед нами одновременно и библейский сюжет, и двойной портрет супругов, и на удивление шумное появление самого художника в собственной работе. Кстати, первоначально компания была ещё больше. Исследования картины показали, что Рембрандт сначала изобразил рядом музыканта с лютней, но потом закрасил его. Музыканта убрал, а самого себя предусмотрительно оставил.

У ван Эйка мы всматриваемся в крошечное зеркало, гадая, не сам ли художник там отражается. А Рембрандта искать не приходится — он сразу перед нами. Любопытно смотреть на эту картину, зная дальнейшую судьбу супругов. Саския умерла в 1642 году, совсем молодой, а жизнь Рембрандта потом сложилась далеко не так беззаботно. Мы знаем, чем всё кончится, но на картине этого ещё нет: они молоды, им хорошо друг с другом, и Рембрандт делится этим настроением.

Ян Стен часто изображал самого себя. Правда, роли выбирал, мягко говоря, не самые героические. То гуляка, то выпивоха. Стен любил жанровую живопись — сцены из повседневной жизни, в которых за привычными домашними делами нередко скрывались пословицы, шутки и нравоучения. На картине «Весёлая семья» (1668) из собрания Рейксмюсеума художника узнают в мужчине с волынкой. Вокруг шумная компания: взрослые поют, дети перенимают их привычки, веселье в самом разгаре. На записке над камином можно прочитать голландскую пословицу о том, что молодые поют ту же песню, что и старики. Иными словами, дети охотно повторяют за взрослыми, даже когда пример далеко не лучший. А волынку в XVII веке связывали с дурачеством. Так что роль себе Стен выбрал вполне подходящую.

Очень хочется назвать такие картины семейными фотографиями XVII века. Но Стен не просто переносил домашнюю жизнь на холст. Он придумывал маленькие комедии, в которых у каждого персонажа была своя роль, а у зрителя — возможность посмеяться и заодно чему-нибудь научиться. А вот за актёрами далеко ходить не приходилось: среди персонажей его картин исследователи порой узнают самого художника и членов его семьи.

В Эрмитаже хранится поздняя картина Рубенса «Вакх», написанная около 1638–1640 годов. На ней бог вина и земных удовольствий представлен весьма далёким от античного идеала красавца. Тяжёлое тело, расплывшееся лицо — он буквально развалился на бочке. Кажется, этот Вакх уже достаточно повидал на своём веку, чтобы больше не оглядываться на чужое мнение. Существует версия, что перед нами аллегорический автопортрет самого Рубенса. То есть художник изобразил себя не буквально, а через образ мифологического героя. Это именно одна из исследовательских трактовок, а не установленный факт.

И вот тут хочется вспомнить совсем другого Рубенса. В «Жимолостной беседке», написанной около 1609 года, молодой, красивый, уверенный в себе мужчина сидит рядом с Изабеллой Брант. Оба нарядные, спокойные, вполне довольные своим положением. Теперь мысленно поставьте рядом эрмитажного Вакха. Контраст получается почти кричащим. Между этими образами прошла целая жизнь. Рубенс потерял маленькую дочь Клару Серену, затем умерла Изабелла. Позже были новый брак, дети, дипломатические поездки, богатство и слава. Да и работал художник с таким размахом, что его мастерская могла бы составить конкуренцию небольшому производству. И здесь художник оказывается в собственной картине не только лицом, но и биографией. Во всяком случае, если принять версию об автопортрете. Молодому человеку из «Жимолостной беседки» ещё многое предстоит. Позднему Вакху уже незачем старательно держать спину и изображать безупречного кавалера. Конечно, мы не знаем, что сам Рубенс думал об этом образе и видел ли в нём собственное отражение. Возможно, ему понравилась бы такая трактовка. А возможно, он бы удивился, сколько подробностей его биографии потомки сумели разглядеть в боге вина.

Кого он пишет на огромном холсте? Где на самом деле находятся король и королева? Об устройстве этой композиции — о расположении фигур, их взглядах и отражении в зеркале — искусствоведы спорят уже не одно столетие. Кстати, если «Менины» уже встречались вам в «Потолкуем? Живопись», попробуйте взглянуть на них немного иначе. В этой интеллектуальной игре на эрудицию для компании недостаточно просто узнать художника. Нужно разобраться в особенностях живописи, подобрать признаки произведения и убедить Куратора, что именно эта работа заслуживает места на выставке. А с «Менинами» интересно пойти ещё дальше и задуматься, почему Веласкес изобразил себя внутри королевского мира. Ведь придворный художник XVII века — это человек, чьё положение определялось не только талантом, но и близостью к монарху, придворными обязанностями и представлениями о достоинстве профессии. Веласкес работал при дворе Филиппа IV десятилетиями, и его собственное место в этом сложном устройстве общества было далеко не случайным. Поэтому «Менины» часто рассматривают ещё и как размышление о положении художника. Он здесь не просто человек, написавший картину. Он сам становится одним из её действующих лиц. И взгляд цепляется за него даже на фоне королевского двора.

Кому-то такой автопортрет заменял подпись, кто-то примерял чужую роль, а кто-то просто любил пошутить над собой. Иногда художнику было важно показать, что он присутствовал при событии, а иногда он просто получал удовольствие от игры со зрителем. Есть ещё совсем простая причина — художник часто берёт своё лицо, потому что оно всегда под рукой. Оно не опаздывает, не требует денег и не просит сделать нос немного изящнее. Хотя, если честно, с последним можно и поспорить. Носы действительно бывают разные.

Но автопортрет внутри работы художника интересен ещё и тем, что меняет наши отношения с картиной. Мы привыкли видеть в авторе фамилию под названием или человека из учебника. Стоит заметить крошечную фигуру в зеркале, Рембрандта с бокалом или Веласкеса, который смотрит прямо на нас, — и оказывается, он был здесь всё это время.

Сегодня мы с удовольствием высматриваем знакомые лица в кино. Замечаем режиссёра среди прохожих, узнаём Стэна Ли в очередном эпизоде Marvel и радуемся, что заметили авторскую пасхалку, а не прошли мимо. Художники, жившие задолго до кинематографа, наверняка разделили бы эту радость. Они тоже любили оставлять зрителю возможность заметить что-то не сразу. Иногда это было отражение, иногда — шумная сценка с собственным участием, а иногда — целая королевская семья, рядом с которой совершенно спокойно стоял человек с палитрой. Сегодня для камео достаточно нескольких секунд экранного времени. А ван Эйку пришлось обходиться маленьким выпуклым зеркалом — и его всё ещё разглядывают почти шестьсот лет спустя. Потолкуем?